50 Плюс

Я занимался этим с относительно лёгким сердцем. До той минуты пока из глубин старого гардероба не извлёк несколько предметов, каждый из которых хоть сейчас можно было выставить на витрине магазина женской одежды с той, конечно, оговоркой, что произведены они были в середине прошлого века.

Я помнил каждый из них и на взгляд, и на ощупь. Где и когда купил, сколько заплатил, откуда привёз, и, главное, с какими чувствами была связана каждая эта покупка. Иначе и быть не могло, ведь все эти вещи я приобретал для мамы, исполняя тем самым свою давнюю, ещё детскую мечту. И ощущая себя при этом так, будто совершаю некий по-настоящему мужской поступок. Полагаю, многим из моих ровесников было знакомо такое состояние. Нас вырастили вдовы Великой войны, с утра до вечера корпевшие над станками, над швейными или пишущими машинками, над плитами и корытами, в лучшие свои женские годы лишённые самых простых женских радостей типа более или менее приличной обуви.

В те годы по радио часто звучала песня о девушке, прошедшей войну: «И тебе положено по праву в самых модных туфельках ходить…» Право то у наших матерей, прошедших, если не фронт, то рытьё окопов, лесозаготовки, и эвакуацию, было, а вот туфель, не то чтобы модных, а элементарно похожих на женские, зачастую нет. У мамы такие были, ещё довоенные замшевые лодочки, они хранились, будто драгоценность, в дальнем углу, такого же ещё довоенного гардероба. Я иногда любил на них смотреть как на символ той прежней, невиданной мною и по рассказам взрослых необычайно счастливой жизни. Но однажды, ради игры забравшись в шкаф, я их не обнаружил, они давно уже оказались отнесены то ли в комиссионку, то ли в ломбард. Между прочим, я до сих пор не безотчётно вздрагиваю, заслышав это слово, оно для меня неотрывно от безнадёжной бедности, от потери чего-то единственно дорогого.

Хочется верить, что именно в тот день я и решил, что когда-нибудь куплю маме такие же прекрасные туфли из другой счастливой жизни. Но нет, это, пожалуй, чересчур романтично и красиво, скорее, такое решение пришло ко мне, когда я действительно научился зарабатывать, а может, и в тот момент, когда впервые попал за границу. И не куда-нибудь, а сразу в Париж. Очень соблазнительный сюжет: написать о том, как на ничтожные свои туристские франки я покупал в Париже туфли для мамы. Однако я не уверен в его подлинности. Поэтому лучше напишу о предприятии более значительном, а в России по традиции почти монументальном – о покупке шубы. Той самой, кажется, это называется мерлушковой, аккуратно завёрнутой в простыню, какую я обнаружил в болгарском шкафу через пятнадцать лет после маминого ухода.

Кто же не знает, что такое шуба в российском женском сознании! Понятно, зимы, холода, рождественские и крещенские морозы. Однако это лишь чисто внешние предлагаемые обстоятельства. Суть же дела в том, что для русской женщины шуба – это некий знак сбывшейся судьбы, символ не столько благосостояния, сколько состоявшейся, удавшейся жизни.

Муж может уйти к другой, сын оказаться бездельником и пьяницей, дай Бог, чтобы, по крайней мере, шуба свидетельствовала о том, что хоть в чём-то жизнь сложилась не хуже, чем у людей. Мама никогда об этом не говорила применительно к себе самой, но я, конечно, догадывался, что её тонкое психологическое понимание данного вопроса доказывает и собственную расположенность к этой прекрасной мечте. И потому дал себе слово, что с первой же относительно крупной получки непременно куплю маме шубу.

Как это ни странно, но непредвиденная довольно крупная по тем временам сумма образовалась в моей жизни скоро. Не на норку, понятно, не на каракуль, но всё же на нечто приличное должно было хватить. Однако тут-то и выяснилось, что ничего и впрямь приличного в магазинах нет. Ни в фирменных, ни в комиссионных. Так называемый дефицит, пользуясь некоторым повышением жизненного уровня, уже наложил свою хамскую лапу на вполне невинные нужды и запросы граждан. Во всяком случае, ни меховых ушанок, ни кожаных перчаток, ни легендарных дублёнок в открытой продаже обнаружить стало невозможно. Что же говорить о дамских шубах. А между тем граждане и гражданки в искомом «шубном товаре» то и дело встречались на улице.

Опытные люди намекнули мне, что для осуществления сыновней мечты необходимо завести нужные знакомства. Вы не поверите, но при всей своей в подобных вопросах невинности, я такие связи завёл. Точнее, обнаружил. И не Бог весть где, а в родном творческом учреждении, где служил на скромной технической должности размашистый джентльмен, состоявший в близких отношениях с дамой, руководившей ведомственным меховым ателье. Вот, оказывается, почему некоторые мои друзья и коллеги порой радовали глаз недурной зимней экипировкой.

Что судьбу гневить, размашистый собрат запросил с меня вполне божескую цену. И к тому же доставил шубу нужного размера прямо в служебный кабинет, где обычно экзальтированные сотрудники вели творческие споры о современном искусстве. На этот раз они единодушно расхваливали мерлушковую шубу, которую, раскрасневшись от стеснения, как девушка, примеривала моя бедная мама. А ведь она знавала времена, когда в магазине на Кузнецком её окружали расторопные приказчики: «Барышня, прикиньте то, прикиньте это…»

У меня в жизни случались неплохие времена. Я бывал вполне обеспеченным человеком, кое-что (правда, по минувшим скромным временам) мог себе позволить. Делал подарки и приятные сюрпризы дорогим мне людям. Честное слово, это было приятно. Но такой праведной радости, такого наивного счастья, как в тот момент, когда моя бедная мама надела купленную мною шубу, я не испытывал никогда.

Может быть, именно для этого я и учился, вставал в шесть утра и ложился за полночь. Может быть, всё то, чего я, бывший дворовый пацан, зимой ходивший в рваных ботинках, достиг в этой жизни, не идёт ни в какое сравнение с маминой улыбкой, вдруг ощутившей себя на мгновение, что в её трудной жизни ничто не хуже, чем у людей.

Самое смешное, что мама почти не носила эту, грешен, по блату добытую шубу. Надевала её лишь по особо торжественным дням. Хранила её в шкафу, по привычке человека, слишком долго обходившегося без самого необходимого. Мой подарок казался ей слишком роскошным для обыденной жизни. А согревала её одна лишь мысль, что у неё есть шуба, купленная ей сыном, на воспитание которого она положила всю свою жизнь.

В современных телевизионных программах часто показывают молодых красавиц, которые, поступив на содержание к разного рода олигархам, добились в жизни таких зримых, и весомых, и блестящих (в прямом смысле) успехов, о каких наши матери и бабушки могли читать лишь в романах. Я никого ни в чём не упрекаю и не пытаюсь морализировать. Я просто знаю, что судьба изменчива, и вот что меня занимает: а что, если кто-либо из этих олигархов или полуолигархов разорится или попадёт в немилость к власти и своему сообществу, сможет ли он ценою своих царских даров найти в своих благоприобретённых возлюбленных и подругах столь необходимую душевную поддержку. А с другой стороны, дано ли этим покупным красавицам, хранящим свои многомиллионные цацки кучами в пластиковых конвертах, испытать хоть на минуту то счастье, какое переживали те же мамы и бабушки при виде наших скромных подношений?

Детям делают подарки для того, чтобы доставить им бескорыстную радость и, как бы играючи, приобщить к будущей жизни. Взрослых людей радуют подарки практичные и способствующие повышению самоощущения. А каким подаркам счастливы старики? Вы скажете опять же практичным и полезным в их нелёгкой жизни. Само собою, совершенно естественно. Важно только, чтобы в этой практичности и пользе больше всего ощущалась любовь.

Анатолий Макаров